В. Н. Настич

ПОРОЧНОЙ СТРАСТИ ОЛОВЯННЫЙ СЛЕД…

(К вопросу о научной ценности современной туркменской бижутерии)

 

Осенью 1996 года мой давний приятель и коллега, большой любитель классической «куфики» В. А. Калинин[1] приобрёл у некоего бизнес-туриста из теперь уже заграничного Ашхабада замечательный монетовидный медальон с красивыми арабскими надписями[2]. Массивный литой кружок внушительного размера (5 сантиметров в диаметре) из оловянно-свинцового сплава со следами серебрения, по всем признакам, был изготовлен совсем недавно — не ранее полувека назад. Судя по двум отверстиям, одно из которых было сделано ещё при отливке, а второе, очевидно, просверлено позднее, он был снят с дешёвого ожерелья или какого-то другого женского украшения. Вокруг второй дырки к тому же сохранились неаккуратно затёртые следы снятого ушка (см. рис. 1), что недвусмысленно говорит как о проис­хождении предмета, так и о его целевом назначении.

Казалось бы, зачем из-за кордона, за тридевять земель везти оловянную бляху, реальная цена которой не дороже металла, из которого она отлита, то есть в самом «тяжёлом» случае от пятидесяти до ста рублей? Ведь это даже не поддельная монета, а просто ремесленное изделие, предмет украшения, причём специально изготовленный с декоративной целью.

Однако в данном случае мой приятель и коллега В. А. Калинин, похоже, сразу понял, что ему попала в руки не простая безделушка, а нечто, достойное серьёзного внимания, поскольку взял он эту вещь, мягко говоря, далеко не за бесценок.

А в руки ему попало вот что:

Рис. 1.
Оловянная бляха с уникальными надписями

При ближайшем рассмотрении этот медальон недавней выделки оказался копией одной из самых необычных в истории мусульманского Востока золотых монет. Надписи на нём, действительно арабские по языку и письму, выполненные в стиле «прорастающего куфи», свидетельствуют о том, что оригинал, с которого сделан оттиск для отливки, был отчеканен в XI веке при дворе могущественного правителя Махмуда Газневи в столичном городе Газне, что в современном Афганистане, в ста километрах южнее Кабула.

Аверс: в поле, в линейном круговом ободке —  

Аллаху! / Нет Бога, кроме Аллаха, е/дин Он, нет Ему сотоварищей. / ал-Кадир биллах.  / Йамин.

Аббасидский халиф ал-Кадир биллах правил в Багдаде в 991–1031 годах.

По кругу —

Непрестанного величия и долголетия славному амиру Аби-н-Наджму Айазу сыну Аймалака, да продлит Аллах его земные дни!

Вся композиция заключена в линейный ободок.

Реверс: в поле, в двойном линейном ободке —

Аллаху! / Мухаммад — посланник Аллаха. / Владетель победоносный / Йамин ад-давла.

Внизу невнятного вида мелкое украшение (розетка или плетёнка).

По кругу —

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного чеканен этот динар в Газне — да хранит её Аллах! — в четыреста девятнадцатом году.

419 год хиджры соответствует 1028 году нашей эры.

В надписях на медальоне можно отметить несколько заметных орфографических искажений: слитное начертание слов  с пропуском буквы алиф между словами хаза «этот» и ад-динар (вместо более корректного ) и отсутствующее окончание слова сотен в дате —  (вместо ). Кстати, эти особенности были настолько распространены (если не сказать — обычны) в домонгольской монетной чеканке мусульманской Азии, что могут служить ещё одним веским доводом в пользу подлинности некогда существовавшего оригинала. Форма куньи (а по семантике, скорее, лакаба)  Аби-н-Наджм[3] в поле аверса синтактически обязана генитиву, обусловленному слитным предлогом ли= перед ал-амир, поэтому исходной парадигмой этой лексемы является номинатив —  Абу-н-Наджм.

Размещение надписей, общий стиль и прочие особенности оформления типичны для монетного чекана мусульманских государств центральноазиатского региона в домонгольскую эпоху в целом и ни в малейшей степени не противоречат месту и дате чеканки, указанным в круговой легенде реверса.

Вездесущие скептики могут сразу возразить: а где гарантия, что это действительно точная копия с конкретного древнего оригинала, а не имитация под старину, каких всегда было достаточно на азиатских рынках?

Начнём с того, что ни древнему, ни тем более современному ювелиру никогда не пришло бы в голову изобретать что-либо подобное. Если национальный обычай требует украшать представительниц прекрасного пола старыми и новыми монетами, а за неимением таковых — по бедности или скупости менее прекрасной половины населения — их подобиями, то это будут именно подобия, качество которых может гулять от «почти настоящих» монетовидных копий и, как говорится, до бесконечности. Существуют всего два способа изготовления таких имитаций: либо отливка в глиняной или иной подходящей форме по оттиску с оригинала, либо гравировка штемпеля с последующей чеканкой, прессовкой или штамповкой[4]. В нашем случае, несомненно, имел место первый способ, поскольку при малейшем сомнении в надёжности исходного типа об этой вещи вообще не было бы разговора. Но если опытный мастер ещё может повторить форму древней монеты и даже придать ей почти натуральный старинный шарм, то содержание надписей на нашем медальоне снимает всякие сомнения в том, что оригинал, послуживший образцом для его отливки, действительно был изготовлен без малого тысячу лет назад по повелению грозного султана Махмуда, правившего в Газне в 994–1030 годах, сначала в качестве вассала саманидских амиров Нуха II и Мансура II, а после 389/999 года — автономно, с титулом  Йамин ад-давла «Десница власти».

Теперь давайте посмотрим, что же такого нового и исторически важного скрывается в этой необычной копии с ещё более необычного оригинала?

Можно сказать без преувеличения, что в ней примечательно всё — от метрологии исходного экземпляра до имён и титулов в надписях.

В кольцевой легенде реверса монета названа динаром. В данном случае это должно восприниматься не как название номинала, а лишь как указание на то, что она чеканена в золоте. Традиционный мусульманский динар должен быть равен по весу одному шари‘атскому мискалю, то есть 4,5 граммам или около того (в разных странах значение мискаля могло быть различным). Фактура нашей оловянной копии явно указывает на то, что золотой оригинал весил во много раз больше. Правда, мы не можем знать, какова была толщина этого оригинала (а отсюда и реальная масса золотого кружка), но, судя по рельефности надписей и ободков на плоском поле без малейших следов механической деформации, он был отнюдь не тонким и вполне «потянул» бы мискалей на десять.

Не совсем обычен для монетной чеканки и почерк надписей — изящный декоративный куфи с высоко поднятыми и ритмически сдвоенными вертикалями отдельных букв, в тяжеловесном чередовании которых чувствуется мощь и торжественность. Кроме того, средняя строка центральной надписи реверса открывает нам один из титулов султана Махмуда —  ал-малик ал-мансур «царь победоносный», который на монетах до сих пор не встречался.

Однако самым загадочным представляется упоминание в кольцевой легенде аверса имени амира Абу-н-Наджма Аяза ибн Аймалака. В газневидском монетном чекане это имя не зафиксировано. Тем не менее реальное лицо, которое скрывается за ним, хорошо известно по историческим хроникам и литературным произведениям той эпохи. Абу-н-Наджм Аяз — гулам (придворный раб) тюркского происхождения, фаворит и сподвижник Махмуда Газневи, который занимал видное место среди газнийской знати и оказывал на султана заметное влияние. О нём упоминали в своих сочинениях Абу-л-Фазл Байхаки, Абу Са‘ид Гардизи, Абу-л-Касим ‘Унсури, ‘Омар Хайям и другие авторы XI–XII веков. Из сочинения Гардизи Зайн ал-ахбар «Лучшие из известий» мы узнаём, что после смерти своего покровителя в 421/1030 году Аяз поддержал его сына Мас‘уда в претензиях на престол против другого сына Махмуда — Мухаммада, занявшего трон в Газне. А Низами ‘Арузи Самарканди посвятил порочной страсти султана к молодому тюрку и её мужественному преодолению целый параграф в Чахар макала «Четыре беседы», окрашенный подобострастным лиризмом[5]. Так что оригинал нашей оловяшки стал как бы логичным завершением той давней истории: подавив греховное влечение плоти, царственный муж сохранил возвышенные чувства к своему кроткому и преданному слуге и удостоил его беспримерной чести быть увековеченным в чеканном золоте рядом со своим громким титулом. Кстати, этот факт объясняет и необычный для монетной чеканки случай двойного упоминания титула правителя, причем в разной форме: в поле реверса, как и положено, он приведён полностью, тогда как на аверсе слово  Йамин, вырезанное мелкими буквами, скромно занимает подчинённое место в самом низу поля, осенённое по-солнечному лучистым благопожеланием возлюбленному гуляму.

Всё вышеизложенное окончательно убеждает в том, что рассмотренный предмет не может быть ничем иным, как точной копией презентационного золотого десятикратного (?) динара, отчеканенного в 1028 году по повелению Махмуда Газневи в честь своего фаворита.

Пожалуй, единственная деталь, которая могла бы оставить некоторые сомнения в состоятельности наших построений, касается имени отца Аяза: в монетной надписи оно передано в форме  Аймалак (причем на случайную описку это никак не похоже — слишком высок, так сказать, уровень конъюнктурности изделия), тогда как немногочисленные рукописные источники, в которых оно упоминается, называют его  Аймак. Однако, коль скоро аутентичность исходного оригинала практически доказана, то более точной следует считать именно форму Аймалак — уже потому, что наш коммеморатив, по определению, мог появиться на свет не только в честь или для поименованного на нём лица, но прежде всего в его живом присутствии, — в отличие от большинства рукописных источников, как правило, создававшихся гораздо позднее описываемых в них событий и уже поэтому не застрахованных от случайных описок и даже сознательных «корректурных» искажений. В данном случае безусловное предпочтение должно быть отдано нумизматическому источнику.

Можно не сомневаться, что сей гигантский динар был выбит ничтожным тиражом и предназначался отнюдь не для регулярного обращения: это был донатив, преподнесённый в дар амиру Аязу ибн Аймалаку (и в таком случае он мог быть изготовлен вообще в одном экземпляре), или же посвящённый какому-то событию, связанному с этим лицом (скажем, в очередной день его рождения), и раздававшийся высокопоставленным придворным, круг которых был весьма ограничен.

Почему-то думается, что самого оригинала мы никогда не увидим. Ведь в Туркмении, как и во многих других странах мусульманского Востока, к древним золотым и серебряным монетам, находимым порознь или в кладах, обычно относятся просто как к драгоценному металлу, и судьба таких находок, как правило, оказывается плачевной. Лишь немногие из них, получив «пробоину» либо припаянное или приклёпанное ушко, какое-то время украшают чистый лобик или пышную грудь местной красавицы, пока её родитель или супруг не находит им более рентабельное применение, продав или переплавив их для изготовления нового, зачастую до уродливости грубого ювелирного «шедевра». Как ни прискорбно сознавать, но именно такая участь, скорее всего, постигла тот уникальный экземпляр, который послужил оригиналом для нашего оловянного «мультидинара».

Впрочем, в данном случае нам следует поблагодарить ту же самую судьбу — за то, что есть ещё малообеспеченные восточные граждане, которые, будучи не в состоянии долго хранить у себя такие ценности, заказывают изготовить прямо с них почти такие же красивые, но несравнимо более дешёвые побрякушки для своих аял,  ханым и кызы. Не будь таких граждан, мы вообще могли бы никогда не узнать о самом существовании такой фантастически интересной и поистине бесценной в научном отношении монеты, благодаря одной только случайно сохранившейся оловянно-свинцовой отливке с которой история Центральной Азии эпохи Газневидов пополнилась несколькими важными нюансами.



[1] Прошу не путать с ещё более известным нумизматом В. А. Калининым из Эрмитажа.

[2] Сообщение об этой удивительной копии опубликовано нами совместно в бюллетене Oriental Numismatic Society (ONS): Vadim Kalinin and Vladimir Nastich (Moscow). A Copy of 419 AH Ghaznavid Presentation Dinar // ONS Newsletter No.164, Summer 2000, p. 22-23.

[3] Немного забегая вперёд, скажем, что словарное значение этого почётного прозвания — Отец звезды (или Звездоносец) — тоже может намекать на особое отношение любвеобильного монарха к своему любимому рабу. С другой стороны, очевидное созвучие (а также, как бы сказать точнее, созначие) этого титула с не вполне нормативной, но достаточно прозрачной, общепонятной и близкой по смыслу русской лексикой, скорее всего, представляет собой абсолютно случайное совпадение. Разумеется, все эти рассуждения могут иметь силу только в том случае, если этим прозванием (в нашем восприятии почти двусмысленным) наградил Аяза сам Махмуд.

[4] Ещё один возможный способ — гравировка на готовом кружке — здесь не рассматривается в силу отсутствия следов таковой на данном экземпляре.

[5] Желающие лично познакомиться с текстом Самарканди о любви султана к амиру Аязу могут посмотреть издание: Низами Арузи Самарканди. Собрание редкостей или Четыре беседы. М.: ИВЛ, 1963, с. 64–66.